← назад

Птица, которая знает время

Часы, которые нужно сначала найти — и это только начало загадки.

Вот вам занятный парадокс: перед вами — часы. Одни из самых знаменитых в мире. Но чтобы узнать, который час, вы должны сначала найти… гриб. Не павлина, не петуха, не сову — гриб. Это уже говорит о многом.

Мы стоим в Павильонном зале Малого Эрмитажа, зал двести четвёртый. И то, что вы видите перед собой — это не «часы с птичками», как принято говорить в путеводителях. Это механический театр восемнадцатого века. Четыре самостоятельных механизма в одном сооружении: три управляют живыми существами — павлином, совой и петухом, — а четвёртый, как самый скромный актёр труппы, всего лишь отсчитывает время.

Создавали всё это в Лондоне, в семидесятые годы восемнадцатого века, мастера Джеймс Кокс и Фредерик Юри. Но в Россию автомат прибыл в состоянии, которое можно назвать философским: совершенно разобранным, без всякой схемы сборки. Потёмкин — тот самый, могущественный фаворит Екатерины Второй — заказал сборку лучшему русскому механику эпохи, Ивану Кулибину. И Кулибин, по сути, разгадал головоломку, которую даже на родине уже никто не мог сложить обратно. Представьте: английский автомат восстановил русский самоучка из Нижнего Новгорода.

Итак — где же часы? Обратите внимание на дубовый пень в основании композиции. Под ним — гриб. Самый неприметный предмет во всём этом золочёном великолепии. Никакого циферблата, никаких стрелок в привычном смысле. Под шляпкой — два диска-ротатора: один показывает часы, другой — минуты. А секундная стрелка замаскирована под стрекозу, которая сидит на самой шляпке. Многие посетители стоят здесь минуту, две — и так и не понимают, где именно прячется время. Что, согласитесь, довольно точная метафора.

Раз в неделю — строго раз, чтобы не изнашивать двухсотлетний механизм — автомат заводят. Около четырёх минут. И зал замирает. Павлин разворачивается, раскрывает хвост — одна сторона золотая, как день, другая посеребрённая, как ночь. Петух кукарекает — но не грубым звонком, а с помощью встроенного миниатюрного органа, который меняет тональность прямо в процессе. Маленький оркестр внутри птицы.

А вот сова — и это, пожалуй, мой любимый факт — сидит в стеклянной корзине и ведёт себя совершенно независимо. Пока павлин разыгрывает свой блестящий спектакль, сова медленно вращается, моргает и поворачивает голову. Один из хранителей Эрмитажа заметил удивительную закономерность: дети смотрят на павлина, а взрослые, которые приходят второй раз, задерживаются именно у совы. Будто с возрастом внимание само собой смещается к ночной, задумчивой части.

Потёмкин, кстати, держал эту вещь у себя в Таврическом дворце — как личную драгоценность, часть имиджа. После его смерти Екатерина Вторая распорядилась передать автомат в казну, и с тысяча семьсот девяносто седьмого года он стоит здесь, в Павильонном зале. Больше двухсот лет на одном месте.

И вот что поразительно: за всё это время его ни разу не пытались «улучшить». Ни одной новой детали, ни одной косметической переделки. Эрмитаж сознательно сохраняет его ровно в том виде, в каком Кулибин собрал его заново, — как живую историю механики восемнадцатого века, а не как красивую реконструкцию.

Это единственный крупный автомат того столетия в мире, который до сих пор работает в изначальной конфигурации. Не восстановленный, не перестроенный — тот самый.

Так что когда в следующий раз услышите, что время неумолимо разрушает всё, — вспомните золотого павлина в стеклянном кубе, который моргает совой и кукарекает органом. Иногда вещи переживают и время, и своих хозяев.

Спросите меня про Кулибина — я знаю, что он сделал с этим автоматом в ту ночь, когда понял, что одна деталь не подходит, но это уже ваша экскурсия.